Академия Движения (Кривой Рог) - театр музыкально-пластических искусств

На главную  /  Статьи  /  «Все познается на грани жизни и смерти»

«Наш век» №12 15 августа 2004 года.

«Все познается на грани жизни и смерти»

Последняя лента Крэппа

- Перефразируя известное выражение, можно сказать, что если мир смеется, значит, он прощается с прошлым. Тогда если мир задумывается, то- устремляется в будущее?

- Смех помогает нам простить то напряжение, которое создало нам прошлое. А в движении вперед помогает духовный рост. Двигаться вперед, постоянно смеяться, очень сложно. Это можно делать на привале. Юмор – это та степень антистресса, которая помогает нам жить. А что касается более глубокого произведения, то смех не помеха. Но человек должен испытывать особое состояние, которое может дать лишь литература, драматургия, музыка, живопись. Кроме того, что мы способны смеяться над своими ошибками, мы должны еще и мир познавать. А он бесконечен. Он сложнее того матричного, ячеечного устройства, которое нам всем навязывают.

- Из заявленных в афише спектаклей «Последняя лента Крэппа» - ведь, хоть и воспринята нашим зрителем, все же самая сложная…

Я давно мечтал поставить спектакль-монолог. Сегодня пришло время думать, анализировать. С этой точки зрения «Крэпп» - это взгляд в прошлое через будущее. Утраченные иллюзии, и после этого – подведение итогов: «во мне горит другой огонь».

Последняя лента Крэппа

Спектакль не только сложный, но и очень глубокий. Почему в драматических театрах часто получаются линейные спектакли? Там порой лишь озвучивают текст. Звуковой и зрительный ряды нашего спектакля созвучны философии драматурга.

- Вообще-то для режиссера, по большому счету, все равно, в каком жанре воплощать свой замысел: в драме, опере, балете, уличном балагане. Тогда вопрос: «Последняя лента Крэппа» сегодня для этого подходит более всего? - Ты сам ответил на него. Режиссер, как организатор процесса, который в себе организует главную сверхзадачу любого произведения, в любом жанре, все равно трансформирует через себя то ощущение мира, которое владеет им в данный момент. И что бы он ни ставил сегодня, оно должно быть понятно и созвучно зрителю. - То есть, каждому произведению – свое время?

- Точнее – проблемам, обозначенными в нем, которые созвучны современникам. В нашем спектакле важно то, что я в ощущениях очень созвучен с тем, о чем говорит Беккет. С другой стороны, здесь поднята проблема утраченных иллюзий. Потому что человек сегодня одинок, как никогда: социум создает для этого все условия.

- Да, найдется немало тех, кто считает, что его жизнь прожита зря, что это ошибка. И в ней они обвиняют кого угодно, только не себя. Или я не прав?

- Дело не в том, чтобы мы разобрались, ошибка это или не ошибка. А в том, что Крэпп в диалоге со своим «я» определил ту болевую зону, которая побудила его через тридцать лет вспомнить о записанном на магнитную ленту монологе и переосмыслить прожитое. Эта неудовлетворенность подсознательно все эти тридцать лет заставляла его прорываться к пониманию истинной проблемы: почему его так скрутило, бросило на дно?

Он это осознал. Главное в «Ленте», на мой взгляд, поиск ответа на вопрос, который каждый задает себе в философском возрасте: как я прожил свою жизнь? И его прости за измену самому себе. Единственная светлая точка в жизни Крэппа – любовь, питавшая его творческое «я». Но он разменял истинную любовь на написанный роман, и за этим последовал не только проигрыш как художника, но и проигрыш как человека. Это внутреннее противоречие постоянно с ним, он м ним ужился. И с помощью пластики, через Белую и Черную сущность, я укрупняю эти моменты, делаю на них акценты. Это элементы, средства сценографического решения спектакля.

- А чем актуальны сегодня «Маленькие трагедии» Пушкина?

- После «Голоса Земли» и «Крэппа» появилось стремление к работе над глубоким драматургическим материалом. Наступает период, эпоха грандиозных перемен. Что следует за временем смены тысячелетий? Какую из двух альтернатив – жизнь или смерть – мы выбираем?

- Но мы уже не раз жили в эпоху перемен. Снова перемены?

- Да. Сегодня перемены – в нравственности. Сегодня уже страсти потускнели, а у классика все страсти – на грани жизни и смерти. В максимальном обнажении чувств, то есть трагические. И маленькими его трагедии называют не потому, что они мелкие, а по форме. Это небольшие пьесы, цикл которых задумывался из семи трагедий: о жадности, предательстве, любви и т. д. – как семь нот, семь цветов, семь смертных грехов…

Все познается на грани жизни и смерти. Сегодня мы видим аморфность жизни, аморфность мысли, аморфность чувств. Свыклись с бедами. Нас умело распределяют по ячейкам-матрицам, и если закипают какие-нибудь страсти – и они, как буря в стакане, кипят в своей ячейке. Накормили – ячейка успокоилась.

-Прежде были винтики, теперь – матрицы?

- Да. Изменилась, так сказать, технология, но суть управления и подавления – все та же. Существуй и размножайся – внизу, разделяй и властвуй – наверху.

- А страсти разрушают эту отлаженную машину?

- Вселенские, подлинные – конечно. Но я не хочу политизировать Пушкина. Он выше политики и даже страстей. Он говорит о главном, о сути; он выявляет истинные страсти – это как рисование скрытыми красками. Хотя здесь есть и полутона, и нюансы, и штрихи, но суть – эпическая. У нас система ценностей иная, но важно другое – сегодня страсти измельчали.

- Да их и стало-то меньше, не так ли, Александр Игнатьевич?

- У нас сегодня главное – страсть к наслаждению, к еде и к богатству. Дон Жуаны и герои перевелись.

- А может, перевелись донны Анны и Лауры?

- Может быть. Стал узким критерий человеческих ценностей. Плохо это или хорошо – не знаю. Но это надо пережить, пройти через этот узкий коридор, не утратив нравственность. Нас уже приучили к крови, к насилию, к войне. Мое понимание «Пира во время чумы» такое: если человечество не пройдет этот путь нравственного становления, оно обречено на очередное жертвоприношение, которое будет выглядеть либо войной, либо какими-то болезнями, либо иными катаклизмами. Энергия зла очень разрушительна, сегодня она теснит энергию созидания даже в искусстве. На фоне эпидемии безразличия и мелкотравчатого понимания счастья (поел, послушал музыку, побазарил) очень легко пировать и рассказывать о необходимости передела мира. Обескультуренная, аморфная масса легко управляема.

Вслед за Пушкиным я исследую проблему преданной дружбы, замешанной на зависти. Это – сальеризм. Трагизм не в том, что он завидует, а в том, что дружил, ценил, был понимаем; он был талантлив, но его друг оказался гениальным. И Сальери это оценил первым среди современников. Он считал, что в гении Моцарта как бы нет заслуги самого Моцарта. А оценить надо талант, пробившийся к гению, но не ставший таким гением. Наслаждаясь музыкой, Сальери приходит к наслаждению смертью.

- Сегодня Сальери был бы автором электронной музыки, очевидно. «Поверил я алгеброй гармонию…»

- Сегодня он был бы еще более богатым человеком, преуспевшим в шоу-бизнесе. Нынешние шоумены – сальеристы. Но, повторю, мы вынуждены пройти через это, через вседозволенность, наступившую после тотальных запретов, через дисгармоничную жизнь.

А еще я скажу, что драматургия Пушкина бесконечно глубока. «Нырнув» в нее, я и испугался, и обрадовался. И Моцарт, и Пушкин – это космос, и в этом космосе надо рассмотреть многомерность, многокрасочность, многозвучность мира.

- Не меньшее потрясение, насколько я знаю, у вас вызвало углубленное знакомство с творчеством Шевченко, в результате чего появился спектакль «Безсоння»

- Приступая к этой работе, я ощутил такую глубину и масштабность гения Кобзаря, такую боль за Украину и каждого украинца, что это не скоро отпустит. Переводить слово на язык пластики всегда трудно. Тем приятнее, что мы избежали иллюстративности, а смогли очень емко, созвучно философии Шевченко, передать чувства, боль и гнев, обобщить его мысль и в финале дать лучик света и надежде.

- Александр Игнатьевич, в конце разговора я хочу вернуться на пять лет назад, когда вы поставили знаковый спектакль «Страсти по Гоголю»

- Я думаю возобновить его с новым составом труппы. В «Страстях» я представил свое ощущение Гоголя, преломленное через наше время: чувство Эпохи и подворотности в картинах. Их очень точно живописует музыка Альфреда Шнитке, которая, в свою очередь, точно ложится на пластику. Тогда и возникает чувство пространства Эпохи. В нашей ментальности – это Гоголь: «украинская мозоль» в русском вопросе» и российский голос в сочинении на украинскую тему. Я рассказываю, по Гоголю, о том, как человек из раба не только обстоятельств, но и мелких страстей, превращается в личность, свободную от вечного страха наказания за это. Нужно измениться самому, чтобы изменилась жизнь вокруг, ибо она такова, каковы мы, не так ли?

Олег Павлов